Фотосессия в жанре ню - Елена Логунова

Она покраснела, потому что немного приврала, добавив от себя «а то он убьет меня». Так же лучше звучало! Логичнее!

– Понятно, – до обидного невозмутимо отозвался Малинин. – А это что тут у вас?

Оля опустила глаза и посмотрела на свой живот. Из кармана ее клеенчатого фартука для стирки карикатурным подобием любопытного кенгуренка выглядывала розовая меховая тапка.

– Это Любаня на лестнице потеряла.

Она повертела тапку в руках и неожиданно принюхалась к ней, а затем еще и пытливо вгляделась в ее розовое меховое нутро.

– Что?

Андрей слегка приподнял брови, наблюдая за этой диковатой пантомимой.

Оля согнулась и закружилась по чердаку.

– Вы похожи на французского поросенка, который учуял трюфель! – холодно сказал Малинин.

– Не трюфель, а лак для ногтей! Но тоже французский, ужасно дорогой… О! – Оля присела на корточки, потерла пальцем пол и возбужденно сообщила: – Эта зараза… То есть моя дорогая деревенская сестрица Любаня накрасила моим дорогим парижским лаком все свои ногти – и на руках, и на ногах. А он, скажу я вам, ужасно долго сохнет! И вот Любаня испачкала лаком и тапку, и тут еще – местечко, где споткнулась. Может быть, мы еще такие лаковые следы найдем, а по ним отыщем и саму Любаню, как Ганс и Гретель?

– Кто такие Ганс и Гретель? – Малинин слабо тряхнул головой, отгоняя явно неуместную мысль о немецком группенпорно, с участниками, одетыми только в свежий лак для ногтей…

– Сказочные герои, они в лесу крошки рассыпали, чтобы найти по ним дорогу домой, – объяснила Оля, на диво шустро следуя к люку в низком приседе. – Ага! Вот еще пятнышко! И еще!

Малинин догнал великую следопытку уже на лестнице. Оля осматривала серые цементные ступеньки и синие стенные панели со скоростью и результативностью абсолютной чемпионки по спортивному поиску трюфелей. Она даже похрюкивала от радости, но глубокомысленно замолчала, обнаружив последнее в редкой цепочке пятнышко на пороге чужой квартиры.

– А вы молодец! – запоздало воодушевившись, похвалил ее Малинин. – Смотрите-ка, размотали весь клубочек! Похоже, вот оно – логово скота-похитителя сельской девы Романчиковой! Ну-ка, ну-ка, кто в теремочке живет?

– Никто, – севшим голосом сказала Оля, обессиленно присаживаясь на придверный коврик. – Это квартира Елиных, Даши и бабы Жени, они вдвоем тут живут… Жили.

Она подняла глаза на Малинина и захлопала ресницами, как дорогая кукла.

– Да, это интересно, – признал Андрей.

Недолго думая, он бухнул в дверь кулаком.

– Звонок же есть! – машинально напомнила Оля.

И сама на себя махнула рукой: какой звонок, когда в квартире не должно быть ни одной живой души! Хотя… Кто-то же запачкал порожек свежим лаком?

Андрей постучал, позвонил, снова постучал – сложным многозначительным стуком, напоминавшим морзянку. Оля не удержалась и тоже постучала – нервным стуком, напоминавшим морзянку в исполнении припадочного дятла. В жилище Елиных было тихо, как в глухом лесу, где живут глухонемые звери, сами по себе не шумные и к бодрящим ритмам дятлов не чувствительные.

Зато на сдвоенный стук в чужую квартиру отреагировала соседка:

– Вы чего тут хулиганите?!

В щели приоткрывшейся двери негодующе задергался реденький пушистый скальп эффектного окраса. Белоснежные у корней волосики ближе к кончикам сменялись ослепительной рыжиной, из-за чего трясущаяся голова напоминала собой охваченный пламенем одуванчик.

– Здравствуйте, Галина Юрьевна! – сказала вежливая Оля. – Мы не хулиганим, просто стучим, стучим – а нам не открывают.

– Ххоссподи, Олюшка! – Пожар на ножках выдвинулся на лестничную клетку. – Неужто ты не знаешь?! Нет же их никого!

– Я знаю, Галина Юрьевна…

– Так вы проститься пришли? – соседка с любопытством посмотрела на незнакомого мужчину.

Малинин показательно опечалился, смахнул незримую слезу и отвернулся. Оля мысленно поаплодировала ему: человека с таким скорбным лицом расспрашивать было бы просто невежливо.

– Так вы послезавтра приходите, – Галина Юрьевна проявила такт и отступила. – Послезавтра будут похороны, ой, горюшко-то какое!

Соседка тоже закручинилась. Малинин молча кивнул и потянул вздыхавшую и пошатывавшуюся Олю вниз по лестнице, но увел ее недалеко – на площадку между этажами.

– Подождем, – сказал он, попрочнее установив ее в углу у мусоропровода. – Если в квартире кто-то прячется, он рано или поздно выйдет.

– Не позднее послезавтрашнего дня, – согласилась Оля, прислушиваясь к нараставшему шуму.

В открытую для вентиляции форточку залетали красивые снежинки и некрасивые слова: во дворе кто-то скверно ругался. Нецензурную брань дополняли высокий булькающий лай и низкий раскатистый рык.

– Боюсь, у меня не так много времени, – пробормотал Малинин, сделав тщетную попытку выглянуть в слишком маленькую для его головы форточку. – Вот черт!

И он с ускорением поскакал вниз, но где-то на середине второго пролета задрал голову, чтобы крикнуть:

– Я позвоню!

– По статистике, это самое лживое из всех мужских обещаний! – фыркнула Оля, которая иногда читала не только умные книжки, но и глянцевые журналы.

Она выглянула в форточку, пропускная способность которой позволяла проявить умеренную любознательность изящно сложенной девушке, и увидела во дворе допотопный автомобиль Малинина, а рядом с ним – соседку с первого этажа, злобную бабку Семину, ненавидевшую все живое, за исключением собственной собачки. Ее старуха прятала в шубном рукаве, откуда и доносился захлебывающийся визгливый лай. Источник солидного басовитого рева находился в машине.

– Мишка, мишка, где твоя улыбка? – пробормотала Оля, враз смекнув, кого именно облаивают пинчер и его хозяйка.

Выскочивший из подъезда Малинин достиг своего авто в тройном прыжке, дернул на себя дверцу и со словами: «Всем спасибо, все свободны!» – бухнулся на сиденье.

Медвежий рев моментально стих, а бабка с жучкой, напротив, заголосили еще громче и шумели до тех пор, пока разнообразно обруганная «шестерка» не выехала со двора.

Оля вернулась домой.

Чинное караоке вошло в неконтролируемую стадию стихийного разгула. Нестройный хор тянул песни с большим чувством и великолепным пренебрежением к аккомпанементу. В буфете звякал хрусталь: кто-то уже пустился в пляс.

Оля знала, что такое русское народное веселье – бессмысленное и беспощадное, как русский же бунт. В последний раз, когда ее затянули на хуторской праздник в честь дедова юбилея, гулянье началось с торжественных речей, а закончилось полночным катанием на мотоцикле «Урал». Причем в седло и коляску могучего мотоконя волшебным образом поместилось не меньше десяти человек, и те из них, кто был в сознании, по ходу движения долго и безрезультатно препирались, пытаясь определить хозяина ноги, которая волочилась за тарахтящим «Уралом», как плуг за трактором.